АВАНГАРД
КРАСНОЙ МОЛОДЁЖИ  

ТРУДОВОЙ РОССИИ


Официальный сайт "Авангарда Красной Молодежи Трудовой России" | www.TRUDOROS.narod.ru | trudoros@narod.ru | Обновление от 01.01.07


Будущий огонь

 

   Пиршество демонов

   Незаметно и как-то очень естественно образовался у нас в стране целый сектор, направленный на обслуживание богатых и сверхбогатых людей. Обозначается он, как правило, ярлыком «элитный». Существуют элитные квартиры, дома, кварталы, поселки, специально выделенные, охраняемые, отгороженные от прочего мира, элитные клиники и лицеи, где лечение, и образование стоит колоссальных денег, элитные магазины, элитные марки машин, элитные рейсы, элитные залы в аэропортах. Российский математик Игорь Шарыгин называет это vip-демократией: [4] «В мире возникают не смешивающиеся (почти не смешивающиеся) сословия — касты: дворяне, прислуга и чернь. Принципы феодализма распространяются на весь мир».

   Возникает парадоксальная ситуация. После всех демократических заклинаний о свободе и равенстве, после торжества либеральных принципов, казалось бы утвердившихся навсегда, мир вновь начинает приобретать отчетливо разделенный характер, и новые социальные страты, новые «знать» и «чернь» становятся такими же очевидными, как и в эпоху Средневековья.

   Единственное отличие заключается в том, что если в течение европейских Средних веков принципом сословного выделения служила генеалогия: нищий дворянин, по крайней мере формально, всегда имел больше прав, чем богатый купец, то ныне критерием выделения являются только деньги, все остальные качества человека отходят на второй план.

   Это вполне естественно. Глобализация, то есть введение в мире единых «правил игры», потребовала и универсальных критериев, способных работать везде и всегда. Деньги, легко поддающиеся количественному учету, стали тем показателем, через который можно сравнить качественно различные стратегии бытия. Талант, известность, способность к творчеству, умение грамотно организовать производство, коммуникации или торговлю, политический статус, статус административный, чиновничий — все это оказалось возможным выразить именно через деньги. Уже не нужно спорить, кто более умен и талантлив, результаты чьего труда более полезны обществу. Достаточно сопоставить годовые доходы, и социальная значимость человека будет точно определена. Тот, кто имеет миллион долларов в год, всегда будет располагаться на социальной лестнице выше, чем тот, кто зарабатывает лишь тысяч пять или шесть. Встречаются, разумеется, отдельные исключения, но в целом новая каста избранных образуется именно так. В остальном же она, вольно или невольно, копирует образ жизни «благородных сословий» Средневековья.

   Прежде всего, конечно, это выражается разницей материального положения. В социологии для обозначения данной разницы существует так называемый децильный коэффициент: отношение доходов 10 % самых богатых граждан к 10 % самых бедных слоев населения. Это очень важный параметр социальной стабильности. Считается, что если децильный коэффициент превышает значение 10 к 1, то в обществе возникает социальная напряженность, чреватая потрясениями29. Сейчас, по данным исследователей, децильный коэффициент в Европе где-то от 6 до 7, в США — от 10 до 1430. В России, по сведениям Федеральной службы статистики, он достигает 1731. Правда, заметим, что это по официальным данным. Многие косвенные свидетельства наводят на мысль, что в действительности этот коэффициент намного выше. Не беремся оценивать его в глобальном масштабе, но, согласно некоторым исследованиям, для России он никак не менее 4030.

   В самом деле, достаточно взглянуть на те цифры, которые иногда попадают в печать, чтобы все стало ясно. Например, латиноамериканская звезда эстрады Рики Мартин обзавелся собственным островом в территориальных водах Бразилии. По сообщениям прессы, покупка обошлась певцу почти в 8 млн. долларов. Голливудский актер Николас Кейдж владеет сразу двумя островами. Оба имеют площадь около 17 га и входят в Багамский архипелаг. Один обошелся актеру в 2,6 млн. долларов, второй — в 3 млн. Несколько островов в южной части Багам купил иллюзионист Дэвид Копперфилд. Собственные острова также есть у Леонардо Ди Каприо, Джонни Деппа, Ленни Кравитца, Мэла Гибсона, Брук Шилдс, Тони Кертиса и других. По данным журнала «Форбс», самый дорогой частный остров, выставленный на продажу, стоит 100 млн. долларов и имеет площадь более 800 гектаров. Художник Ричард Принс приобрел за 46 млн. долларов собственный самолет «Гольфстрим V», который относится к классу сверхдальних реактивных лайнеров повышенной комфортности. Пресса отмечает, что «Гольфстрим V» вообще считается «любимым самолетом знаменитостей шоу-бизнеса и сильных мира сего». Собственный самолет имеет и популярный рэп-исполнитель Шон «Пи Дидди» Комбс. По его словам, один перелет из Нью-Йорка в Лос-Анджелес обходится ему в 200 000 долларов. А вот как решается здесь проблема жилья. Тот же Николас Кейдж имеет дома в Лос-Анджелесе, Род Айленде, на Багамах и замок Мидфорд на западе Англии. Актер Брэд Питт, приехавший на съемки в Берлин, остановился с семьей на вилле Palais Parkschloss площадью 2745 кв. м. В поместье (12 000 кв. м.), расположенном на озере Ванзее, имеется вертолетная площадка, лодочный причал, новейшая система безопасности. Опекать актера будут 14 телохранителей и несколько поваров. Аренда виллы составляет 30 000 евро в месяц. «Зеленый дом» Томми Уолша, особняк, отвечающий самым высоким экологическим требованиям, обошелся актеру в 360 000 долларов. Пентхауз писательницы Кэрол Вордерман стоил 5,75 млн. долларов, пентхауз супермодели Жизель Бундхен — 10,8 млн. долларов, дом Шэрон Стоун в Лос-Анджелесе — 20,2 млн. долларов, пентхауз киноактрисы Скарлетт Йоханссон — 7,2 млн. долларов32.

   От западных стандартов не отстают и российские олигархи. А кое в чем даже их превосходят. Роман Абрамович, например, имеет виллу в Западном Сассексе (стоимость 18 млн. фунтов стерлингов), пентхауз в Кенсингтоне (29 млн.), дом во Франции (15 млн.), пятиэтажный особняк в испанской Белгравии (11 млн.), шестиэтажный коттедж в Найтсбридже (18 млн.), дом в Сан-Тропе (10 млн.), дачу в Подмосковье (8 млн.). Кроме того он владеет яхтой Pelorus (72 млн.) с пуленепробиваемыми стеклами и собственной подводной лодкой, яхтой Ecstasea (72 млн.) с бассейном и турецкой баней и яхтой Le Grand Blue (60 млн.) с вертолетной площадкой. Авиапарк бывшего губернатора Чукотки состоит из боинга 767 за 56 млн., боинга бизнес-класса за 28 млн. и двух вертолетов по 35 млн. фунтов стерлингов каждый.

   Россия вообще удивительная страна. По уровню жизни основной массы граждан она находится на 65 месте в мире, рядом с Македонией и Ливийской Арабской Джамахирией34, и вместе с тем по количеству миллиардеров обгоняет многие развитые страны. Во всяком случае, согласно данным журнала «Форбс» за 2008 г., из 25 самых богатых людей планеты — семеро россиян35. Напрашивается вывод, который, впрочем, много раз делали прежде: богатство меньшинства вырастает из бедности большинства. И кстати, вовсе не обязательно указывать обличающим жестом на пентхаузы и особняки. Достаточно вспомнить, что цены на обычные квартиры в крупных городах России достигают 3–5 тысяч долларов за квадратный метр36. Если учесть, что средний доход россиян составляет в месяц чуть более 11 тысяч рублей37 (по нынешнему курсу 316 долларов), то логично спросить, кто из обычных граждан может себе позволить купить квартиру даже скромных размеров?

   В общем, как в эпоху Средневековья существовали два разных мира: мир феодалов (дворян) вместе с обслуживающей их челядью и мир народа (ремесленников, торговцев, крестьян), разрыв между которыми был принципиально велик, так и сейчас, в когнитивной постсовременности, утверждаются две разных вселенных, отгороженные друг от друга почти непреодолимой стеной: мир богатых, где позволено все, и мир обычных людей, едва-едва удовлетворяющих самые насущные жизненные потребности. Это две разных нации, два разных народа, две разных социальных культуры, разрыв между которыми растет с угрожающей быстротой.

   Возрождаются худшие черты средневековых элит. Если в советское время партийно-хозяйственная номенклатура, тоже обладавшая немалыми привилегиями, все-таки старалась не слишком демонстрировать их, придерживаясь, по крайней мере в теории, принципа «все люди равны», то теперь подчеркивание своего социального превосходства стало обыденной нормой. Богатство ныне демонстрируется нагло и вызывающе. Оно бьет в глаза ежечасно, ежеминутно. Средневековые феодалы кичились замками, роскошью доспехов, одежд, пышностью празднеств, количеством подобострастной дворни. Новые хозяева жизни строят себе особняки, копирующие эти замки, окружают себя охраной, прислугой, исполняющей почти любые их прихоти, устраивают зрелищные вечеринки, которые подробно освещаются в средствах массовой информации. Бутылка шампанского за полторы тысячи долларов — это нормально. Приглашение на дом эстрадной звезды за фантастический гонорар — тоже нормально. Элита всеми силами старается подчеркнуть, что она — элита и что ей дозволено все.

   Вот еще одна черта средневековой психики, возрождающаяся сейчас. Ранее феодал мог, охотясь, скакать по крестьянским полям, продавать крепостных как скот, пользоваться правом первой ночи. Да, в конце концов просто убить. Человек из низших сословий в глазах феодала человеком вообще не являлся. Нынешняя элита демонстрирует примерно такое же отношение к обычным людям: низшая раса, тягловые животные, с которыми можно не церемониться. Очень ярко эта черта проявляется, например, в Санкт-Петербурге и особенно в том, что касается нового «жизненного пространства».

   Петербург, как известно, представляет собой уникальный архитектурный феномен: памятником культурного и исторического наследия здесь являются не отдельные здания, как в Европе, а сразу весь городской центр. Во всяком случае именно в таком виде он занесен в список ЮНЕСКО. Теоретически любые изменения в центре Петербурга запрещены. Однако теория оказывается беспомощной перед практикой больших денег и чтобы удостовериться в этом, достаточно пройтись по городу. На Сенной площади, скажем, в историческом сердце Санкт-Петербурга, разрушен целый микрорайон старых домов, здания XIX века попросту сметены, а вместо них воздвигнут громадный стекло-металлический монстр, задавивший своими размерами все окружающее. Ансамбль площади, описанной еще Достоевским, фактически уничтожен. Аналогичная монструозная лабуда возведена и в районе Исаакиевской площади. Теперь вместе со знаменитым собором, построенным Монферраном, мы наблюдаем некий стеклянный курьез, сразу же бросающийся в глаза. Будто на полотно, исполненное рукой мастера, посажена безобразная клякса. Искажению подверглась даже панорама Невы. Прямо в центре всемирно известного исторического ландшафта, между прочим запечатленного на сотнях картин и гравюр, теперь торчит некий «Монблан», скопище элитных квартир, совершенно не соответствующее петербургской стилистике. Бог с ним, с ландшафтом, зато «хозяева жизни» могут из своих окон взирать на Неву, Летний сад, Зимний дворец.

   Однако самым чудовищным архитектурным проектом, взбудоражившим весь Петербург, является уже упоминавшееся намерение «Газпрома» возвести башню для своего офиса высотой ни много ни мало в 400 метров.

   Напомним, что особенностью Петербурга является горизонтальный пейзаж с редкими вертикальными доминантами в виде Петропавловской крепости, Исаакиевского собора, Адмиралтейства. Новая доминанта этой пейзаж полностью уничтожит. Петербург утратит свою уникальность, выделяющую его среди других мировых городов. На такое не отваживались даже в советское время. При строительстве гостиницы «Ленинград» (ныне — «Санкт-Петербург»), тоже первоначально предполагалось нагромоздить немыслимое количество этажей, но после протестов общественности высота здания была резко уменьшена. Кстати, согласно реальным опросам, большинство петербуржцев выступает против офисного центра на Охте. Однако менеджеров «Газпрома» это, разумеется, не волнует. Они ведут себя, как загулявшие купчики в ресторане: хочу зеркало разобью, хочу официанту в морду заеду, за все плачу. Невольно возникает вопрос: кому и что у нас, собственно, принадлежит? «Газпром» принадлежит России, работая на благо страны, или Россия принадлежит «Газпрому», являясь ресурсом для удовлетворения его корпоративных амбиций?

   Что же касается рядовой, «фоновой» застройки Санкт-Петербурга, то с ней не церемонятся вообще. Схема здесь уже давно отработана. Дом, который приглянулся инвестору, совершенно официально признается находящимся в аварийном состоянии, жильцы в срочном порядке переселяются куда-нибудь в отдаленные новостройки, затем дом сносится, поскольку он реставрации не подлежит, и на месте его возникает нечто пышно-московско-купеческое, по своей архитектурной стилистике, абсолютно не соответствующее Петербургу. Это напоминает процесс огораживания в Англии XVI–XVIII вв., когда крестьян сгоняли с земли, чтобы увеличить господский домен. Сопротивляться этому бесполезно. Иногда путем стихийных митингов и протестов удается отстоять отдельное здание, двор или сквер, однако картину в целом это, разумеется, не меняет. Цунами больших денег, неумолимо захлестывает Петербург.

   Пренебрежение «элиты» к «простонародью» выплескивается то здесь, то там. Вот, например, Филипп Киркоров (есть в России такой популярный эстрадный певец), которому не понравился на пресс-конференции вопрос журналистки, ответил на него нецензурной бранью. Скандал был грандиозный. И что в результате? А ничего. Певец заплатил умеренный штраф, а потом использовал элементы этой истории в своих выступлениях39. Кстати, далее был случай, когда охранник того же Филиппа Киркорова избил человека, попытавшегося с певцом поздороваться.

   Возможно, так обнаруживает себя эхо протестантского отношения к миру, которое вместе с либерализмом проникает в Россию. Ведь протестантизм не просто утверждает тот факт, что на человеке, добившемся в жизни успеха, лежит благоволение божье. Негласно подразумевается и другое: что на человеке, который в жизни ничего не добился, такое благоволение не лежит. Подразумевается, что бедный человек — это человек богоотверженный, бедность — это кара, которую человеку назначил сам бог. А поскольку бог не бывает несправедливым, то и церемониться с бедными не имеет смысла. И вот водитель иномарки, который столкнулся автобусом, достает травматический пистолет и стреляет несколько раз по салону. Он, вероятно, искренне возмущен: как это «пролетарий» посмел повредить его дорогую машину. Или водитель другой иномарки избивает пожилого мужчину, который, по его мнению, слишком медленно переходит проезжую часть. «Хозяин жизни» не расположен ждать, пока ему освободит дорогу всякая нищета.

   Это именно средневековая психология. Феодалу по отношению к крепостному дозволено все. Уже цитировавшийся нами российский математик Шарыгин справедливо писал, что человек, имеющий миллиард долларов, социально опасен. «Никто не может чувствовать себя в безопасности даже в случае намека на конфликт с таким человеком… И это великое благо, что большинство из нас живет далеко за пределами внимания и зоны чувствительности подобных людей. Я бы только добавил, что в России, где культура отношений очень низка, опасен человек, имеющий уже миллион долларов. У него неизмеримо больше возможностей, чем у того, кто живет на среднестатистическую зарплату.

   И опять хочется поставить вопрос. Почему россияне приемлют подобное положение дел? Почему они спокойно взирают на то, как государство, патологически разрастаясь, ставит под свой контроль все новые и новые сферы деятельности? Почему они так пассивны? Почему они, точно низшие классы Средневековья, мирятся со всевластием наглой и самодовольной элиты?

   Ответ ищут обычно в исторических особенностях русского этноса, в его склонности к патернализму, в его привычке жить под опекой, а значит и под контролем сильного государства. В России никогда не было развитых гражданских свобод и потому россияне не осознают их первичную ценность. У них нет опыта демократического противостояния государству, нет исторического умения овеществлять права личности в пакетах социальных и экономических благ. В этом смысле гражданское сознание россиян находится на весьма низком уровне.

   Однако данное объяснение не является, на наш взгляд, исчерпывающим. Оно указывает на почву, но не принимает во внимание особенности среды. Между тем в России сейчас работают новые факторы, мощно воздействующие на россиян, новые магнитуды, выстраивающие специфическую ментальную конфигурацию.

   Не следует забывать, что Россия только что прошла период чрезвычайно бурных реформ, период хаоса, период умопомрачительных социальных и экономических потрясений. Нынешняя стабильность, которую россияне считают исключительно заслугой В. В. Путина, воспринимается ими как ценность, несравнимая со всем остальным. Ради нее можно и пренебречь умозрительной, с их точки зрения, гражданской свободой.

   Во-вторых, сырьевое проклятие, с которого мы начали нашу статью, имеет не только негативные, но позитивные характеристики. «Золотой дождь», низвергавшийся на страну в течение нескольких лет, не мог не сказаться на материальном положении россиян. Конечно, большая часть сырьевых доходов присваивалась сначала старыми, а потом новыми олигархами, но и на долю обычных граждан тоже оставалось достаточно. Доходы россиян в этот период ощутимо росли, и это тоже рассматривалось как результат деятельности В. В. Путина.

   И наконец, надо учитывать воздействие политических технологий, роль и значение которых многократно усилились в конце XX — начале XXI века. С одной стороны, идет тотальная индоктринация россиян идеями патриотизма, а с другой — такая же тотальная демонстрация социальной направленности государства. Конечно, это все не более, чем эффектный спектакль, но эффектность в постсовременности неизбежно влечет за собой эффективность. Фанфары национальных проектов звучат так оглушительно, что любая критика их восп

  ринимается как невнятное бормотание. В общем, можно, по-видимому, констатировать, что к исходу необычайно благоприятного «нефтяного десятилетия» в России сложился новый общественный договор, новый негласный консенсус, очень похожий на консенсус позднего советского времени. Тогда власть как бы говорила гражданам: вы нас не трогайте, не выступайте, не критикуйте, и мы вас тоже трогать не будем. Сейчас ситуация даже лучше — можно высказываться публично в малых зонах общения: на семинарах, на круглых столах, в отдельных интернет-публикациях. На это уже никто не обращает внимания. Лишь бы не покушались на главное — на право элиты распоряжаться стратегическими ресурсами государства.

   Пока такой консенсус устраивает обе стороны.

   Другое дело — долго ли он будет существовать?

 

   Гроздья гнева

   Современный постиндустриальный мир приобретает странные очертания. Еще недавно его политическая и экономическая география была четко фиксированной. Национальные государства обладали абсолютным суверенитетом над своими ресурсами и являлись — в лице правительств — представителями своих народов в глобальном пространстве. Планетарная структура была предельно простой: мир капитализма, возглавляемый США, мир социализма, возглавляемый, в свою очередь, Советским Союзом, и Третий мир, «геополитическое болото», большей частью, однако, поляризованное по этим осям. Предельно понятны были и правила глобального бытия, выраженные как в международным законах, так и в негласных договоренностях двух сверхдержав о сферах влияния. И хотя эти договоренности и законы время от времени нарушались, внятный структурный баланс, тем не менее, сохранялся.

   Ныне вся эта красивая картография принадлежит истории. Главенствующей характеристикой мира стала неопределенность. Прежде всего утратил единство Запад: как-то внезапно, хотя предпосылки к этому создавались уже давно, возникло громадное имперское образование Европейский Союз, по экономической мощи сопоставимое с США и ставшее вполне самостоятельным игроком на международной арене. Затем, опять-таки неожиданно, выступили на передний план такие страны как Бразилия, Индия и Китай, также начавшие претендовать на роль самостоятельных персонажей глобального исторического процесса. Однако этим дело не ограничилось. Помимо классических государств, роль которых была по крайней мере ясна, очень активно начали проявлять себя совершенно новые операторы мировой экономики и политики: региональные (или ресурсные) объединения типа АТФ (Азиатско-Тихоокеанский экономический форум), НАФТА (экономическое объединение США, Мексики и Канады), ЕврАзЭс (объединение ряда постсоветских стран), ОПЕК (объединение стран — экспортеров нефти), международные институты типа ВТО (Всемирная торговая организация), МВФ (Международный валютный фонд), Всемирный банк, а также неформальные межгосударственные ассоциации типа «восьмерки», «двадцатки», Давосского экономического форума и так далее.

   Конфигурации этих объединений не всегда четко определены, сферы их деятельности и влияния непрерывно меняются, данная ситуация очень напоминает текучую карту Средневековья, где границы королевств, герцогств, графств, ленных владений мгновенно смещались при малейшем изменении сил.

   Причем, если правительства классических государств в известной мере подотчетны соответствующим народам, которые, как считается, делегируют им часть своих прав, то новые «корпорации власти» ни перед какими народами, разумеется, не отчитываются, никакому избранию или переизбранию не подлежат и прерогативы властных решений присваивают себе сами — в зависимости от реального соотношения сил.

   Результаты их деятельности вполне очевидны. Явочным порядком, вопреки всем возвышенным гуманистическим декларациям, в мире сформировался «золотой миллиард», представляющий собой экономическую аристократию постсовременности. «Князьями «нашего» мира являются владельцы и менеджеры крупных транснациональных корпораций, ведущие финансисты, регулирующие потоки мировых денежных средств, интеллектуалы, занимающиеся геополитическим стратегированием, влиятельные политики, сверхбогатые представители творческих, в основном кинематографических и эстрадных, профессий. Постепенно смыкаясь между собой, они образуют господствующую мировую элиту — очень узкую прослойку людей, реально влияющих на масштабные экономические и политические процессы».

   Фактически, это и есть новая цивилизация. Только локализована она не географически, «на плоскости», а строго функционально, «по вертикали». Ее представители в виде «национальных элит» есть в каждой стране, однако ориентированы эти элиты именно в глобальный мир.

   Вот эта новая социальная страта, по своим характерным параметрам напоминающая аристократию Средневековья, эта новая транснациональная общность, связанная глобальными корпоративными интересами, и присваивает себе большую часть мирового дохода, рассматривая всю остальную часть человечества как обслуживающий персонал, как обобщенный и обезличенный трудовой ресурс, необходимый для производства материальных благ.

   Разрыв между мирами огромен. Мы уже приводили выше данные о тратах культовых фигур кинематографа и эстрадных звезд, и потому заметим лишь, что средний годовой доход на душу населения в беднейших странах мира составляет, по сведениям Международного валютного фонда, от 400 до 800 долларов45, а менеджер финансовой или промышленной корпорации, даже занимающий не самый высокий пост, может позволить себе оставить такую же сумму, например в ресторане, за один вечер. Только не надо говорить о гениальных и незаменимых специалистах, труд которых и должен оцениваться высоко. Не надо псевдолиберальных рулад том, что тот, кто много работает, тот много и зарабатывает. Есть вещи вполне очевидные. Китайский крестьянин, по колено в воде возделывающий свою делянку, работает больше, чем американский офисный менеджер, имеющий, кстати, гарантированные выходные, отпуск и страхование по болезни. Российский школьный учитель, таскающий домой стопки тетрадей, работает ничуть не меньше, чем Роман Абрамович, однако можно ли на учительскую зарплату купить яхту или футбольный клуб? А что касается уникальности и незаменимости, то если совокупный доход, приносимый должностью топ-менеджера корпорации, или совокупный доход звезды телевизионного шоу уменьшить в 10–15 раз, то эти должности все равно вакантными не останутся. На них, как и прежде, будут претендовать 100–200 — 400 человек, обладающих ничуть не меньшими деловыми или медийными данными. Работа вообще должна стоить столько, сколько она стоит, а не столько, сколько можно из нее выжать, используя властные или статусные механизмы.

   Еще больше разрыв чисто психологический. Представители обоих миров фатально не понимают друг друга. В свое время королева Мария-Антуанетта, видя толпы голодных, которые требовали хлеба, удивленно спросила: «А почему они не едят пирожные?». Как известно, дело для нее закончилось гильотиной. С тех пор прошло более двухсот лет, революции, уничтожавшие правящее сословие, прокатились по Франции, по России и по другим странам. Примеры, казалось бы, перед глазами. И вместе с тем складывается ощущение, что теперешние властвующие элиты, как Бурбоны после реставрации монархии, «ничего не поняли и ничему не научились». Они, по-видимому, даже не задумываются о том, что чувствует человек, живущий на 200–300 долларов в месяц, когда он слышит сообщение, в котором сказано, что некая американка заплатила 150 000 долларов, чтобы ей клонировали любимую собаку46. Или что испытывают россияне, видя во время кризиса рекламу недвижимости в Дубаи, а затем читая сообщения в прессе о презентации нового глянцевого журнала для мультимиллионеров, открытии элитного концертного зала, предназначенного исключительно для богатых, выборах российской «Мисс Гламур» или о том, с каким успехом, оказывается, прошла в Москве выставка «Millionaire Fair», где помимо пентхаузов, яхт, вертолетов продавалась и такая необходимая вещь, как холодильник, обтянутый змеиной кожей47. Классовая ненависть — это ведь не выдумки большевиков, это реальность, рождающаяся ныне ежедневно и ежечасно.

   Огненные зарницы этой реальности уже видны невооруженным глазом. Сопротивление новому мировому порядку разворачивается по всем осям, которые существуют в постсовременности.

   Демонстративней всего проявляет себя исламское сопротивление. Эхо взрыва Всемирного торгового центра в Нью-Йорке прокатилось по всему миру. Следует однако отметить, что высокая пассионарность ислама вызвана не столько осознанием постиндустриальной несправедливости, хотя это тоже присутствует, сколько процессами модернизации, протекающими сейчас в мусульманском мире48. Там идет быстрый демонтаж традиционного общества, тотальное плавление идентичностей с освобождением социальной энергии, и избыток ее, который пока невозможно аккультурировать, проявляет себя в форме религиозной экспансии. Причем не следует заблуждаться насчет слабости мира ислама по сравнению с миром Запада. «Варвары» в первоначальных пограничных боях всегда были слабее «империи». Однако они мгновенно перенимали ее передовые военные технологии и в совокупности с пассионарным напором в итоге одерживали победу. Так же происходит и в наше время. Обретя сетевую форму организации, исламское сопротивление стало неуязвимым для Запада. Об этом свидетельствуют как неудачи Америки в Ираке и Афганистане, так и бесплодные многолетние поиски Усамы Бен Ладена, считающегося лидером этой борьбы. Ситуация выглядит парадоксальной: сильнейшая в мире страна, обладающая почти необозримым могуществом, не может ничего сделать с исламской герильей, в целом немногочисленной и не имеющей таких, как у США, сил и средств.

   Одновременно обозначился левый марш в Латинской Америке. Внезапный и, что обязательно следует подчеркнуть, демократический приход к власти левых правительств в Венесуэле, Боливии, Никарагуа, Эквадоре, Бразилии, Чили, а также поразительная устойчивость режима Фиделя Кастро на Кубе, не исчезнувшего с карты мира даже после распада СССР, показывает, что социалистическая идея жива и по-прежнему притягивает к себе миллионы людей. Того же порядка и белорусский режим А. Лукашенко, который иногда называют «анклавом социализма в Европе». Прочность его обусловлена вовсе не репрессивным характером, как это упорно пытаются изобразить демократические маргиналы, а более высоким уровнем справедливости в этой стране. Отказывая раз за разом в поддержке демократической оппозиции, белорусский народ тем самым свидетельствует: он не хочет жить так, как живут в современной России или на Украине.

   Конечно, социалистических правительств пока в мире немного. Удар, нанесенный по социализму распадом СССР, был слишком силен. Однако они все-таки с неизбежностью возникают и самим фактом политического бытия легитимизируют альтернативу псевдолибельному мироустройству.

   Совершенно новой формой протеста стало движение антиглобализма. Считается, что возникло оно 1 января 1994 года. В этот день вступило в силу соглашение НАФТА (договор о свободной торговле между Мексикой, Канадой и США), и в этот же день лидер мексиканских повстанцев субкоманданте Маркос выпустил воззвание, призывающее народы мира к борьбе против глобализации. В 1997 г. появилась его книга «Семь деталей мировой головоломки», ставшая чем-то вроде манифеста движения. А первым гражданским действием антиглобалистов стала знаменитая «Битва в Сиэтле» (1999 г.): десятки тысяч людей вышли на демонстрации против проводившейся там сессии Всемирной торговой организации (ВТО). С тех пор масштабный гражданский протест стал визитной карточкой антиглобализма. Аналогичные акции повторялись затем в Мельбурне (2000), Праге (2000), Генуе (2001), Вашингтоне (2002), Гонконге (2005), Ростоке (2007), Эдинбурге (2008), Женеве (2009). Каждый раз это были десятки и даже сотни тысяч людей, столкновения с полицией, массовые задержания и аресты.

   Идеология движения имеет исключительно протестное содержание. Антиглобализм выступает против тех форм глобального мира, которые действительно обладают негативными характеристиками: против колоссального разрыва в доходах у «золотого миллиарда» и «третьего мира», против всевластия безличных международных организаций, недоступных никакому контролю, против экономического эгоизма ТНК, против доминирования массовой поп-культуры, против «стандартизации умов», против нарастающего подавления гражданских прав и свобод. Такой протестный диапазон позволяет создать самую широкую коалицию. В движение антиглобализма включаются марксисты, пацифисты, «зелёные», анархисты, изоляционисты, защитники животных, представители сексуальных меньшинств, независимые профсоюзные организации, различные конфессиональные группы, представители молодежных, экологических, студенческих и антивоенных движений, борцы за права человека, защитники прав потребителей, националисты, противники абортов, хакеры, безработные, хиппующие студенты. Сейчас, по разным данным, в мире насчитывается более 2500 антиглобалистских организаций.

   В движении антиглобализма вообще много неясного. В частности, не очень понятны источники его финансирования. И вместе с тем, антиглобализм — это яркий пример того, как «варвары» в борьбе против «империи» используют ее же продвинутые технологии: сетевые структуры взаимодействия, коммуникативную связность, прозрачность границ. Все это позволяет движению в ответ на глобальную феодализацию мира создать такое же глобальное гражданское сопротивление. Эта принципиально новая тактика социальной борьбы имеет, на наш взгляд, очень серьезные перспективы.

   И наконец нельзя обойти вниманием такую специфическую форму сопротивления как спонтанный протест. Он тоже стал весьма значимым фактором мирового политического ландшафта. Вот хроника последнего времени.

   2001 г.: «Анонимная революция» на Филиппинах. Никакой предварительной организации этого действия не было — просто на сотнях интернетовских сайтов, на мобильных телефонах, на пейджерах появились приглашение на антипрезидентскую демонстрацию в Маниле. Участие в ней принимают десятки тысяч людей. В результате президент Жозеф Эстраду уходит в отставку.

   2003 г.: «Революция роз» в Грузии. Стихийный народный протест, выплеснувшийся на улицы, приводит к смене правительства.

   2004 г.: «Оранжевая революция» на Украине. Непрерывный массовый митинг в центре столице также приводит к отставке президента страны.

   2005 г.: «Война предместий» во Франции. Волнениями охвачены Париж, Бордо, Лилль, Тулуза, Дижон, Марсель, Нант, Страсбург. Молодежь жжет машины, проводит шествия, оказывает сопротивление полиции. Опять — никакого «руководящего центра», пламя вспыхивает как бы само собой.

   2005 г.: «Революция тюльпанов» в Киргизии. Президент Аскар Акаев бежит из страны.

   2007 г.: Беспорядки в Дании. Толпы молодежи в столице страны кидают в полицейских камнями, бутылками, поджигают машины, скамейки, мусорные баки, громят банки и магазины.

   2008 г.: Молодежный бунт в Греции. Волнениями охвачены несколько городов, включая Афины. Вспыхивают многочисленные пожары, молодежь громит банки, магазины, административные учреждения.

   2009 г.: Беспорядки в Латвии и Эстонии. Демонстранты забрасывают бутылками и камнями здания обоих парламентов.

   У нынешних спонтанных вспышек протеста есть явное типологическое сходство с «молодежными революциями» конца 1960-х — начала 1970-х гг. Тогдашние молодежные бунты тоже казались абсолютно немотивированными, не имели руководящих центров и не предлагали позитивных социальных программ. Они довольствовались возвышенно-романтическими идеологемами вроде «вся власть воображению» или «запрещается запрещать». Это был действительно стихийный протест против мира, казавшегося несправедливым.

 

   Протест, который остался незавершенным.

   Нынешнее «спонтанное сопротивление» вполне можно считать эхом тех давних лет.

   Его также можно считать третьим поколением революций, начавшихся еще в XVII веке и продолжающихся до наших дней.

   В свое время Великая французская революция сформулировала канон, по которому должен жить человек: «Свобода. Равенство. Братство». И если первое поколение революций отстаивало свободу (человек не может быть вещью, «говорящим орудием», то есть рабом), если второе поколение революций отстаивало лозунги равенства (все люди, независимо от происхождения, имеют одинаковые гражданские и политические права), то третье поколение революций устремлено именно к братству, являющему собой естественное воплощение справедливости. Потому что без братства людей, без ясных представлений о том, что мера всего есть человек, невозможны ни настоящее равенство, ни подлинная свобода.

   Или можно предложить другую метафору.

   Зарницы социализма — это восстание будущего против несправедливого настоящего, исламский джихад это — восстание прошлого против того же несправедливого настоящего, спонтанное сопротивление, вспыхивающее то здесь, то там, — это восстание настоящего против самого себя.

   Огнем одеты все три цвета времени.

   А мир, против которого восстает само время, не устоит.

   Вставай, страна огромная?

   Осенью 2008 г., когда начал по-настоящему разворачиваться глобальный финансовый кризис, министр финансов РФ Алексей Кудрин, выступая на экономическом форуме в Давосе, сказал, что Россия, по его мнению, является сейчас «островом стабильности»49.

   Министр имел в виду, что, обладая, в отличие от многих стран, большими резервными фондами, накопленными в период «сырьевого бума», Россия может без особой тревоги смотреть в будущее.

   Однако в его высказывании просвечивал и еще один смысл. Подразумевалось, по-видимому, что за тот же период, когда страну подпитывал мощный евродолларовый поток, России удалось создать устойчивую государственную систему, которая поможет ей преодолеть кризисные времена. Эту систему можно называть по-разному: «клановое государство», «корпоративное государство», «авторитарная демократия», «управляемая демократия», ее можно вполне обоснованно критиковать, но нельзя отрицать того очевидного факта, что она порождала стабильность, имевшую приоритетную ценность в глазах россиян.

   Россияне готовы были многое простить власти за то, что она наконец-то дает им возможность вести нормальную жизнь: спокойно работать, воспитывать детей, надеяться на лучшее будущее. Главное же за то, что она больше не требует от них непрерывных жертв — ни во имя социализма, построить который так и не удалось, ни во имя демократического (либерального) общества, оказавшегося совсем не таким, как его представляли. В общем, предполагалось, что основные трудности уже позади, что Россия после долгих блужданий вырулила наконец на столбовую дорогу истории и что экономическое процветание, к которому россияне слегка прикоснулись, будет продолжаться еще долгие годы.

   Кризис высветил призрачность этих надежд. Неожиданно выяснилось, что в годы нефтяной эйфории экономика России практически не развивалась. Она так и осталась моноструктурной, основанной почти исключительно на экспорте энергоносителей, реальный производительный сектор в ней не велик. И теперь, когда цены на газ и нефть резко снизились и, скорее всего, уже не взлетят к тем высотам, от которых кружится голова, у России больше нет источников легкого, спекулятивного роста. Праздник закончился, красочный фейерверк прогорел. Впереди — стагнация, возможно, довольно длительная, рост цен на все, снижение реальных доходов, и как следствие — все большее осознание россиянами того факта, что российское руководство не выполняет взятых на себя обязательств.

   «Кризис ожиданий» будет нисколько не меньше, чем собственно экономический кризис, а по своим последствиям — гораздо более непредсказуемым.

   Не следует уповать на спасительную силу патернализма. Благодаря интернет-технологиям, Россия уже давно погружена в глобальный контекст. Мир стал предельно связным: паттерны социального поведения распространяются в нем со скоростью респираторных заболеваний. Только если раньше переносчиками эпидемий служили насекомые или крысы, то теперь эту роль играют средства массовой информации. Стоит им представить яркую, зрелищную модель гражданского сопротивления, как эта схема начинает воспроизводиться сразу во многих местах.

   Весь мир наблюдал, как арабский журналист бросает ботинки в президента Буша. В глазах миллионов людей этот журналист тут же стал героем, примером мужественного поведения. В интернете мгновенно появилась игра: «Попади в Буша ботинком», а сам журналист был награжден «за храбрость» одной из общественных организаций. В России ботинки пока не летают, но недавно произошел случай, по значению своему превосходящий указанный образец. Во время выступления президента России в Кремлевском дворце на научно-практической конференции, посвященной 15-летию принятия Конституции, российский журналист Роман Доброхотов прервал его выкриком «Позор поправкам!»,[5] а затем открыто вступил в полемику, заявив, что в стране введена цензура, нет демократических выборов, нарушаются гражданские права. После этого Доброхотов был выведен из зала сотрудниками Федеральной службы охраны. Интересно, что в записи, которую показал петербургский «Пятый канал», после выкриков журналиста слышны аплодисменты.

   Это, вероятно, первый случай такого рода в политической жизни России. Раньше и представить себе было нельзя, чтобы кто-то публично прервал выступление Сталина, Хрущева, Брежнева, даже — Ельцина, Путина. Пересечен очень важный рубеж. Судя по всему, власть в России постепенно утрачивает сакральность. Властители перестают быть полубогами, вещающими с небес, и превращаются в обычных людей, доступных критике и обсуждению.

   Другой характерный показатель — эпидемия поджогов автомобилей, прокатившаяся по России летом 2008 г. Началась она, конечно, в Москве, когда в ночь на 30 мая в Северном Бутово были подожжены сразу 14 автомобилей, затем костры вспыхивали еще несколько дней подряд. Всего с конца мая по конец июня в Москве пострадало более 130 машин. Аналогичные случи были отмечены 5 июня в Перми (сожжено 5 автомобилей), 10 июля в Ханты-Мансийске (3 машины), 9 — 10 августа в Новосибирске (6 машин), 19 августа в Санкт-Петербурге (6 машин)51. Это, конечно, «слепой протест», но он вполне в духе людей, выросших в магнитном поле русской литературы, которую, по словам профессора Феликса Кузнецова, «отличает последовательная антибуржуазность»52. Напомним, что во Франции во время волнений 2005 г. были сожжены свыше 10 тысяч автомобилей51.

   И, наконец, можно вспомнить о ксенофобии, рост которой в России пришелся как раз на времена благоденствия. Власть в России потому, видимо, и не особо препятствовала развитию шовинистического экстремизма, что видела в нем возможность направить энергию социального отрицания в безопасное для себя русло. Следует, однако, иметь в виду, что националистический пожар плохо поддается контролю. Пламя, раз вспыхнув и набрав достаточно сил, может очень быстро перекинуться из подвала на верхние этажи.

   Вот тут и проявляют себя преимущества демократии. Когда в стране существует внятный демократический механизм, то социальное недовольство, вызванное ухудшением ситуации, может быть выражено гражданами через выборы. Дискредитировавшая себя власть может быть смещена цивилизованным, мирным путем. И если даже новое правительство, получив соответствующий мандат, не сумеет остановить вал экономических и социальных проблем, то у него все равно будет определенный кредит доверия, определенный временной лаг, который сам по себе способен ослабить накал негативных эмоций. Излишки «пара» приведут в действие электоральный рычаг. Давление в «социальном котле» будет снижено.

   Если же выборы в критической ситуации провести будет нельзя, если выборная альтернатива сведется к декоративной замене «пальцев» одной и той же правящей длани, если не будет существовать внятно оформленной оппозиции, способной цивилизовать протест, то давление негатива может превзойти прочность корпоративной государственной арматуры. У россиян, к сожалению, нет опыта последовательной социальной борьбы, постепенной трансформации власти в безопасных рамках законов, зато есть опыт тотального разрушения государственности, опыт всесжигающих революций, память о которых живет в российском сознании до сих пор. Россия может вновь оказаться «слабым звеном» истории, причем таким, чью целостность после разлома уже невозможно будет восстановить.

   Она, конечно, освободится от тяжести «сырьевого проклятия», но цена обретенной свободы может оказаться слишком высокой.

 

   Андрей Столяров

   Прислала Наталья Кузьменко

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Трудовая Россия и АКМ-ТР @ 2004-2006 trudoros@narod.ru